Новые работы в технике «Литературное творчество»

В нашем университете была военная кафедра для юношей, а мы, девочки, изучали основы медицины. Пары проводились по понедельникам в одном из корпусов мединститута. Преподаватель-врач нудно рассказывал о всяческих болезнях и способах их профилактики, слушал наши доклады и, по-видимому, тяготился проводимыми с нами часами. Предложенный им поход в морг был воспринят с интересом, нам хотелось хоть какой-то новизны, и по неопытности мы представляли себе предстоящую экскурсию, как посещение ботанического сада или исторического музея. Думаю, затеяв данное мероприятие, доктор мог бы сопроводить нас и объяснить какие-то вещи на месте. Вряд ли психика девятнадцатилетних студенток гуманитарного факультета была достаточно подготовленной для того, с чем мы столкнулись. Однако, проникнув с нами в мрачное подвальное помещение и перекинувшись парой фраз с работниками морга, преподаватель мгновенно скрылся из виду, словно опаздывающий куда-то родитель, который доставил детей до детского сада.

Неухоженная женщина лет пятидесяти осуществляла процедуру вскрытия трёх новорожденных, умерших в первые сутки после рождения. Моей одногруппнице стало нехорошо.

Я увидела крошечное сердце, печень и желеобразный человеческий мозг. После взятия образцов тканей на анализы, животики и головки были наскоро зашиты, и мы вышли на свежий воздух. Вокруг пышно и радостно зеленела весна. По приспособившимся к тусклому свету глазам задорно ударило солнце.

В то утро кто-то горячо оплакивал своих детей. Мы сочувствовали скорби незнакомых людей. Но самое яркое воспоминание о них вспыхнуло в моей душе тогда, когда я стала матерью.

И намерения-то были исключительно благими. Но результат оказался незавидным. Так бывает и с навязчивыми советами, которые могут звучать от чистого сердца, а порой означают: «Я лучше знаю, как тебе жить» - советчик сознательно или невольно превозносится над собеседником.

Особенно режет слух фраза «Я бы на твоем месте …». Уверена: у каждого из нас есть своё уникальное место на земном шаре и немалая доля ответственности конкретно за это место.

Помощь поистине драгоценна, когда она своевременна и желанна.

Супруги Прокофьевы пили сильно. Это читалось по их серым одутловатым лицам и характерной шаткой походке.

Первой бедой в семье стало самоубийство не выдержавшей сложившихся обстоятельств старшей девочки в возрасте шестнадцати лет. Лида повесилась. После этого жуткого события родители Алины сменили место жительства и поселились в нашем квартале.

Через какое-то время мама покинула мужа и остальных двух детей на несколько лет. Было непонятно, жива ли она. В тот период случилось другое несчастье - первоклассница Алина упала с дерева и серьезно ушиблась, в результате чего в головном мозге девочки возникла злокачественная опухоль. Ребенок перенес операцию и выздоровел, но потерял зрение. Именно тогда мы познакомились. Я была подростком и пасла коз в расположенной поблизости молодой рощице, где играла с подружками незрячая Алина.

Поддерживать многострадальную семью начала одна супружеская пара христиан - моя школьная учительница Вера Федоровна и ее муж. Отец Прокофьевых стал посещать Богослужения, устроился на работу, прекратил ходить пьяным по улицам. Дети выглядели чисто и наряженно, хорошо питались. У Алины появилась германская кукла.

В этот момент домой возвратилась мама. Она ревниво высказала добродетельной учительнице, что не нуждается в ее опеке и детей своих никому не отдаст. Пьянки возобновились. Жизнь Прокофьевых вошла в прежнее русло зависимости и хаоса.

Помнится, брат Алины Никита рассказал однажды в школе (он учился на два класса ниже меня), что умер их папа. Администрация школы приняла решение оказать осиротевшим детям помощь, но каково же было всеобщее удивление, когда спустя несколько дней "покойник" невозмутимо отправился на соседнюю улицу в гости к своим собутыльникам. Мальчик страдал психическим расстройством, что неоднократно находило подтверждение в его последующем поведении.

Через пару лет супруги Прокофьевы умерли один за другим, а Никита женился и переехал в столицу. С Алиной же стряслась новая беда - ее изнасиловали на дне рождения подруги. По известным ей одной причинам девушка не захотела писать заявление и наказывать преступника. Она быстро сошлась с каким-то пьющим парнем, после чего тяжело пережила выкидыш с осложнениями. Казалось, череда бедствий будет преследовать эту семью вечно.

Как-то раз, при общении с Алиной у ее ворот (я боялась заходить в дом и контактировать с ее не внушавшим доверие супругом), у меня сложилось впечатление, что она пьяна. Вера девочки была утрачена.

Радостной новостью в следующем году стало рождение здорового малыша. Материнство украсило и осчастливило Алину. На небосклоне ее мрачной жизни зажглась крошечная звездочка надежды. 

Но при неожиданной встрече возле городского банка Алина рассказала мне о том, что по вине пьяного мужа ребенок умер. И что сама она страдает тяжёлым заразным заболеванием.

Алина умерла молодой. На месте ее неухоженного старенького домика воздвигнут современный двухэтажный особняк. Соседи, которые знали семью Прокофьевых, больше не живут на той улице. Образ Алины практически стёрт из памяти жителей нашего городка, как и образы тех, кто ходил по местным дорогам до нас.

Обидно, когда жать приходится не только тем, кто бездумно разбрасывал семена.

Морозным февральским утром я складываю в объемную сумку проверенные тетради четвероклассников и отправляюсь в свое любимое здание, ласково называемое в коллективе «Маленькой школой». В этом корпусе всего три помещения, в которых в две смены занимаются дети первой ступени обучения. Атмосфера здесь особенная, почти домашняя. Отопление отличное. Благодаря широким, выходящим на южную сторону окнам классы почти всегда ярко озарены веселым солнечным светом.     

Сегодня меня необыкновенно восторгают розово-золотистые отблески рассвета на ватном снегу, объемным одеялом покрывающем одинокую спортивную площадку. Взгляд задерживается на вершинах величественных, облитых взбитыми сливками скалистых гор. Чуйская долина, где мы живем, похожа на плоскую чашу, обрамленную зубчатыми горными хребтами. Уезжая отсюда, местные жители рассказывают о тоске по родным горам, со всех сторон виднеющимся на горизонте.

Стеклянное небо куполом накрывает неспешно просыпающийся город. Воздух невероятно свежий, просто невозможно надышаться. Стая обитающих под крышей школы голубей замысловатой фигурой энергично взмывает ввысь. Если бы не звонок, я бы еще часами очарованно стояла здесь.

После урока я торопливо выхожу из «Маленькой школы» и шагаю в сторону основного двухэтажного здания. Утренний вид стадиона изменился. Больше не видно нежных рассветных красок и птиц. Свое место в вихре времени занимает новый, не имеющий аналогов зимний день. Ослепительный солнечный шар размеренно выполняет на небосклоне данное ему Творцом предназначение.

Измеряемая рассветами и закатами жизнь неповторима.

«Шоколадная красавица!» - умиленно бормочу я, облокотившись на деревянную ограду и поглаживая довольную мордочку крупной гладкошерстной козы.

Я стою возле нее около десяти минут, почесываю за длинными бархатными ушами и мощными теплыми рогами, заглядываю в большие желтые глаза с тонкими черными полосками.

В детстве я затискивала козлят, как котят, спала и играла с ними, целовала их взъерошенные, пятнистые, пахнущие молоком лобики, в пятом классе даже самостоятельно приняла роды у нашей молодой ангорской егозы.

Характер у этих животных особенный. Они любопытны, при случае обязательно изучают новый предмет или местность, всегда ищут способ преодолеть преграду (до сих пор смешно вспоминать, как черная, лохматая, как волк, Бэллка взбиралась из своего загона на орешину, проходила по широкой ветке на крышу гаража и прыгала оттуда в огород, чтобы полакомиться свежей капустой), общительны и независимы. Однажды я наблюдала, как одна из коз намеренно издевалась над привязанной во дворе собакой, приближаясь к ней на такое расстояние, чтобы дворняге казалось, будто она сможет ухватить шалунью за ухо. Но для этого не хватало всего нескольких сантиметров, и пса жутко трясло от ярости.

   О привередливости в отношении корма следует сказать отдельно. Если сено упало на пол, коза к нему не притронется. Однажды наша Зорька упрямо выпрашивала у соседки морковку, которой та хрустела, общаясь с нами. Но, почуяв запах человеческой слюны, коза даже не попробовала недоеденный овощ и разочарованно отошла в сторону.

Пушистая Снежка вела себя так, словно представляла собой верного Барбоса моей мамы. Будучи невероятно ревнивой, она отодвигала рогами всех, кто смел приближаться к ее хозяйке, даже меня. Ее не привязывали – надобности в этом никогда не было.

Время от времени мы с семьей посещаем зоопарки и реабилитационные центры для животных. Вот тогда оторвать меня от загона с какой-нибудь представительницей семейства полорогих невозможно. Я с большой радостью рассматриваю вертлявых обезьян, величественных павлинов и беспокойных лисичек. Но строптивые козы точно останутся в моем сердце навсегда.  

А ведь так было не всегда.

Семнадцатилетней девочкой я приехала сюда из небольшого провинциального городка, поступив в университет. Серый, грязный, густонаселенный город со своими непонятными правилами казался угрюмой тюрьмой, в которой мне предстоит провести большую часть следующих пяти лет жизни. От одной мысли об этом внутри становилось безрадостно и тоскливо. Я не умела ориентироваться в Бишкеке, здесь не было моего дома, семьи, друзей, даже знакомых. Всё, абсолютно всё, представлялось чужим и небезопасным.

В первые два месяца я снимала комнату у одинокой пожилой женщины – Ольги Тимофеевны. Мы быстро поладили. После учебы она встречала меня горячим обедом, а ответственность за приготовление ужина я взяла на себя. Мне нравились и животные-долгожители из этой квартиры – своенравный пушистый кот (к сожалению, забыла его имя) и дворняжка Ягодка, которая всегда послушно лежала у двери и верно охраняла свою горячо любимую хозяйку. Однако недостатки у моего нового пристанища тоже имелись – ежедневный долгий путь до университета и обратно плюс довольно высокий для моей семьи тариф. Именно поэтому, когда появился вариант практически бесплатного проживания в пустующей заочной семинарии с друзьями, я восторженно упаковала свои немногочисленные вещи за пару часов. Ольга Тимофеевна, уже успевшая ко мне привязаться, немало удивилась моему внезапному решению и попросила хоть изредка заезжать к ней на чашку чая.

Наконец-то жизнь в Бишкеке обрела какие-то краски. Общения теперь было более, чем достаточно. Жили мы мирно и весело, учились, участвовали в различных мероприятиях, гуляли, ездили в гости. Со временем я адаптировалась и к новому месту учебы, и к столице, которая стала выглядеть пестро и привлекательно.

В конце учебного года мне захотелось навестить Ольгу Тимофеевну. Купив наисвежайшие, посыпанные сахарной пудрой булочки к чаю, я постучала в потертую деревянную дверь ее квартиры. Ягодка не встретила меня знакомым лаем. Внутри было непривычно тихо. Решив, что Ольга Тимофеевна уехала на рынок (это было единственное место, куда она, как по графику, отлучалась еженедельно), я спустилась во двор и примостилась на качелях. Время тикало, и ощутимо дали о себе знать голод и усталость. В какой-то момент на балкон вышла соседка со второго этажа и окликнула меня. Она объяснила, что Ольга Тимофеевна умерла еще несколько месяцев назад из-за проблем с почками.

Это неожиданное недоброе известие лишило меня на короткий миг дара речи. Почему-то мне и в голову не приходило, что с этой бабушкой может когда-нибудь что-то произойти.

На обратном пути в троллейбусе я сосредоточенно думала о сложившейся ситуации. До сих пор помню вкус и аромат булочки, которую невозможно было проглотить из-за кома в горле. Впервые в жизни я поняла, насколько в этот раз опоздала к чаю. 

Я наслаждаюсь атмосферой спокойной беседы с родными, которых не видела на протяжении долгих лет. С кем-то из них вообще встречаюсь впервые в жизни. За это время дети успели вырасти и стать родителями, а их родители - состариться. Наши родственники всегда жили параллельно с нами в другой части света, завтракали, отвозили малышей в садик, работали, путешествовали, болели. Умирали.

Каждый из нас занят своими заботами и делами, болезнями и кредитами. Мне казалось, мы общаемся так мало из-за дальнего расстояния. Интересно, что, живя в соседних деревнях, они также встречаются редко. Наш нынешний приезд в Европу послужил поводом собраться всем вместе и обсудить большое количество накопившихся новостей, посмотреть старые фотографии, посетить могилы, познакомиться друг с другом нашим детям.

В этот вечер мне частично грустно от того, что я впервые праздную Рождество вдали от дома. Но мы сами приняли решение быть на зимних каникулах здесь. Вглядываясь в черты окружающих меня людей, я с интересом замечаю, как удивительно мы похожи: большие глаза, цвет кожи и волос, форма носа. Мы носим одну и ту же фамилию, и в нас течет одна и та же кровь. Чувство сопричастности к этой огромной семье согревает душу. Почему мы так мало интересуемся жизнью друг друга?

Я задумываюсь. Дни пролетят, и самолет унесет нас за тысячи километров отсюда, суета уляжется, еще месяц – два мы будем желать друг другу доброго утра и хороших выходных, а потом будни опять затянут нас в свои жернова. Неясно - увижу ли я родственников лично когда-нибудь вновь. Осознавая это, я внимательнее слушаю своих собеседников, пытаюсь запечатлеть в памяти выражения их лиц, улыбки, жесты и радуюсь драгоценным минутам, проводимым посреди них.    

Неожиданно выражение лица дочери меняется. Причем настолько неожиданно, что я не верю своим глазам. Сильная, почти нестерпимая боль сковывает половину ее лица. Внешне особенно ничего не видно. Но создается впечатление, что слева уголок рта и крыло носа как-то странно отвисли, лицо кажется ассиметричным. Я начинаю беспокоиться: здесь, в небе, мы должны провести еще около трех часов. Сюда невозможно вызвать «Скорую». Справится ли с внештатной ситуацией экипаж? Что за это время произойдет с девочкой? В голове крутятся мысли о микроинсульте и подобных жутких штуковинах. Что лучше сделать сейчас – согреть или охладить больное место? Моя материнская молитва взрывает крышу самолета и летит к Тому, Кто контролирует как ход человеческой истории, так и биение сердца шустрой полёвки. 

Теперь я обращаюсь к приближающемуся «Кену», пытаясь объяснить сложившуюся ситуацию. Может, у них имеется успокоительное средство, которое снимет нервное напряжение и ослабит боль? Стюард не понимает меня. Его английский с турецким акцентом тоже звучит для меня, как что-то вроде языка затерянного в джунглях африканского племени. От отчаяния я начинаю говорить на немецком языке, в надежде на то, что (раз уж мы летим в Германию) какие-то немецкие слова ему знакомы. Немецким я владею на уровне родного русского языка и отлично могу описать нашу проблему. Увы - «Кен» недоуменно пожимает плечами.

В разговор включается сидящий через проход немецкоязычный турок, который предлагает выступить в роли переводчика. С его помощью ситуация, наконец, сдвигается с мертвой точки. Оказывается, никакие медикаменты в самолете не выдают. Но есть возможность спросить в микрофон, есть ли на борту доктор. Естественно, мы немедленно цепляемся за этот шанс.

Всё происходящее кажется нереальным, словно мы незапланированно очутились на съемках приключенческого фильма. Доктор на борту действительно находится – молодая турчанка с великолепным знанием немецкого языка. Это едва ли укладывается в голове. Лариса послушно выполняет все команды обследующего ее врача. Микроинсульт исключается, и это уже приносит облегчение. Врач подозревает, что недавний стресс спровоцировал у моей дочери приступ мигрени. Более того – у доктора даже оказывается в сумочке подходящее лекарство!

Да, стресса в минувшие дни было более, чем достаточно – 11 экзаменов и защита курсовой работы плюс бессонная ночь в пути.

После приема таблетки Лариса мирно засыпает. Мой пульс медленно приходит в норму. Откинувшись на сиденье, я анализирую пережитый урок доверия, ощущая благодарность за сидящего неподалеку переводчика, профессионализм путешествующего в этом же самолете доктора, наличие необходимого медицинского препарата и, в целом, за заботу о нас, которая имела место гораздо раньше просьбы о ней.

После сна дочь чувствует себя отлично и хорошо выглядит. Наш вояж продолжается. Через какое-то время внизу виднеются красные и коричневые крыши немецких строений. Здравствуй, моя историческая родина! Я очень рада увидеть тебя вновь!